Тут кубы
Проклятие
Рингсул

Сны СевеРин никогда не были просто снами. Они были порталами, узкими, извилистыми, полными острых осколков реальности. В этот раз переход случился без предупреждения,  мир дрогнул, воздух стал густым, как мёд, и хладная вдруг оказалась посреди бескрайнего поля, где трава была не зелёной, а серебристой, словно сотканной из лунного света.

Ветер здесь пел. Не шелестел, не свистел, именно пел, и в этом пении слышались тысячи голосов, шёпот погибших, крики живых, тихие признания тех, кто так и не решился сказать правду.

— Ты звала меня. — раздался голос, не требующий ответа.

Рин обернулась. Перед ней стояла Рингсул, богиня мира ветров. Точь в точь как статуя и храма на востоке. Её одеяние казалось сотканным из самих потоков воздуха, оно то сгущалось в тяжёлые складки, то рассыпалось на вихри, уносимые невидимым течением. Глаза богини были как два вихря, в них кружились звёзды, обрывки миров и тени забытых клятв.

— Я не звала. — прошептала Сева.

Рингсул улыбнулась, не тепло, не ласково, а так, как улыбается буря перед тем, как обрушиться на берег.

— Проклятие — это тоже зов, дитя. Оно кричит громче, чем голос. Ты носишь его, как плащ, и он тянет нити между мирами. Я не могла не прийти.
— Зачем? Чтобы напомнить, что я никогда не буду свободна?
Богиня шагнула ближе, и ветер вокруг неё стал тише, будто склонился в почтительном поклоне.

— Свобода бывает разной. Иногда она в принятии тяжести. Ты думаешь, проклятие это только цепи. Но оно и ключ. Оно открывает двери, которые иначе остались бы запечатанными навсегда.
Проклятая покачала головой, не желая слышать эти слова.

— Мне не нужны новые двери. Мне нужно, чтобы старые закрылись. Чтобы я могла просто… дышать.

Рингсул протянула руку, и на её ладони закружился маленький вихрь, похожий на миниатюрную бурю.

— Дыхание это ветер, Садонис. А ветер не знает покоя. Он движется, ломает, строит заново. Ты его дитя, хоть и не по рождению, а по судьбе. Проклятие сделало тебя проводником между мирами, мостом, по которому проходят не только люди, но и сама память.

И вдруг Дон увидела, не себя, не поле, не богиню, а сотни дорог, расходящихся от её мёртвого сердца, как трещины на льду. Каждая дорога вела к чьему-то выбору, к чьей-то боли, к чьему-то спасению. И проклятие было не цепью, а нитью, связывающей эти дороги воедино.

— Ты не можешь сбросить его. — тихо сказала Рингсул. — Но можешь научиться нести. И можешь решить, куда поведёт та или иная нить.

Хладная закрыла глаза, пытаясь удержать в памяти хоть что-то из этого видения, но мир уже рассыпался на потоки воздуха, на шёпот ветра, на обрывки слов. Она проснулась…‌‍

Тут кубы
Касание

Открыв обсидиановые очи Садонис не разочаровалась, а обрадовалась.
Отчего с левой стороны, там где раскинулась небольшая цветочная полянка, в высь взлетел рой разноцветных бабочек. Заслонив собой вид на озеро, те кружились так около минуты, затем разлетелись во все стороны, кроме одной. Эта ярко-жёлтая бабочка подлетела к вампирше на столько близко, что последняя ощущала еле заметное касание её крыльев о собственную кожу. Красавица будто присматривалась к новому существу, затем то ли привыкнув, а может быть поняв что Рин не желает той зла, уселась женщине на нос, заставляя невольно скосить глаза.

— Или у меня внутри всё на столько запущенно, чего я и сама не знала. Или я угодила не туда, что очевидно. — еле слышно, боясь спугнуть бабочку говорила Рин, — Хотя, могу предположить что это потаённые уголки моей души. Ну знаешь, те о которых забыла даже я. Всё что меня окружает сейчас, больше похоже на далёкое прошлое. Когда я была ещё человеком. Ну да. Тогда красота воспринималась мною иначе. Как и жизнь в целом. — беседовала она с созданием, пока бабочка не затрепетав крыльями покинула нос вампирши и отправилась дальше.‌‍

Тут кубы
Лёд
Мираж

Ледяная Фуя — так называли этот город те, кто осмеливался ступать по его улицам. Фуя на древнем наречии значило “застывший вздох”, и название подходило идеально, здесь даже воздух казался не живым, а выкованным из холода.

СевеРин Садонис скользнула по кромке замёрзшего ущелья, и её тень легла на иней, словно трещина во льду. Ветер здесь не дышал, он звенел, как натянутая струна, и каждый его вздох вычерчивал в воздухе призрачные узоры.

Перед ней, дрожа в морозном мареве, возник ледяной мираж, город, которого не было. Башни из голубого льда тянулись к чёрному небу, мосты висели над бездной, не опираясь ни на что, а на главной площади стояла фигура, её собственное отражение, но не такое, каким она знала себя. Эта СевеРин в мираже улыбалась. И в этой улыбке было что-то пугающее, будто она уже знала, чем всё закончится.

Вампирша прищурилась. Миражи в этих краях не рождались сами по себе. Их ткали либо духи холода, либо кто-то, кто хотел сбить с пути. Хладная коснулась пальцами края иллюзии, лёд под её кожей не обжигал, он будто узнавал её, шептал что-то на забытом языке.

— Не подходи ближе. — раздался голос из-за спины, низкий и хриплый, будто пробирался сквозь метель. — Ледяной мираж питается тем, что ты прячешь. Он покажет тебе то, чего ты боишься больше всего… или то, по чему тоскуешь.
Она не обернулась. Вместо этого проклятая шагнула прямо в мерцающую арку ворот миража. Холод ударил по венам, словно по ним потекла не кровь, а лунный свет. На мгновение ей показалось, что она снова человек, что сердце бьётся, а не стучит глухо, как камень о камень.
В мираже её двойник протянула руку.

— Ты ведь знаешь, что если останешься здесь хоть на миг, часть тебя навсегда останется тут. Лед заберёт воспоминание. Или чувство. Или вину, которую ты носишь, как плащ.
Садонис усмехнулась, и её улыбка в этом искажённом мире стала острее клыков.

— У меня и так почти ничего не осталось. Пусть забирает.‌‍
И она шагнула вперёд, туда, где лёд и тень сплетались в узор судьбы, а граница между правдой и миражом стиралась с каждым вдохом.

Тут кубы
Забота

— Выдохни Рейна. — дракон оказался рядом с вампиршей, — Теперь это забота мага. Ты сделала всё что, могла. По крайней мере один… два… три… одиннадцать человеческих жизней ты сохранила. — кажется дракон такому исходу был больше рад чем его подруга. Садонис стояла и наблюдала за работой зачарователя. Тот умело верховодил всеми фигурами, то и дело заставляя каждую замирать на месте, а после и вовсе уменьшаться и возвращаться в своё исходное состояние.

— Наверное ты прав. — ну а по голосу брюнетки не скажешь что та была рада. Вроде бы Дон сделала работу. Спасла жизни. Но ведь основную работу она не сделала. И хоть женщина понимала что зачарование не её конёк, она была немного расстроена. Но итог всё равно хороший, — Ладно. Пусть будет так. А сейчас мне нужно в Рудрайг. — за спиной Садонис тут же появились крылья.

— Ну так пошли. — совершенно спокойно ответил дракон.

— Не. Та работёнка только для меня. Тебе со мной всё равно никак не пройти.

— Эм… Тогда что делать мне? — обе руки мужчины оказались на его талии, таким образом выражая своё недовольство.

— А ты сгоняй пока… — она задумалась в какой из оставшихся городов ей‌‍ отправить друга, чтобы тот пока выведал инфу, — ... в Тюкар. — Рин достала бумажку и прочла проблему города, — Топай в местную больницу и узнай всё про сбежавших психов. А как только я вернусь, преступим к их отлову. — дожидаться положительного ответа Рин не стала. Мимолётно проклятая женщина взмыла в высь и скрылась за сгущающимися облаками.

Тут кубы
Расплата
Искренность

Ночь легла тяжёлым бархатным плащом, усыпанным колючими звёздами. СевеРин стояла на краю обрыва, где ветер срывал с её плаща иней и швырял его в пропасть, будто пытался стереть с неё малейший след тепла. Её пальцы сжимали холодный камень, ногти впивались в крошащийся сланец, а в груди не было ничего, кроме звенящей пустоты, и вины, тяжёлой, как свинец.

Смерть царской дочери не была преднамеренной. В этом СевеРин клялась самой себе каждую ночь, но клятвы не имели веса перед лицом горя, которое она принесла в золотой дворец. Лианна, юная и доверчивая, искренне верила, что СевеРин защитит её от теней, что шептали в коридорах. Она не знала, что сама СевеРин и была той тенью, которую стоило бояться.

В ту ночь всё началось с шёпота. Древние руны на стенах библиотеки, которые Рин пыталась прочесть, вспыхнули не светом, а холодом. Лианна стояла рядом, держа в руках серебряный подсвечник, её глаза светились восторгом и страхом, смесь, которую проклятая когда‑то любила в людях, а теперь ненавидела.

— Это опасно. — прошептала женщина, пытаясь оттолкнуть девушку. — Уходи. Сейчас же.

Она вздохнула, и этот вздох стал началом конца. Она коснулась рун, и магия, древняя и голодная, ответила. Не словами, не светом, а волной тьмы, что хлынула из камня, как кровь из вскрытой вены. Лианна закричала, но звук оборвался, будто его поглотила сама ночь. Когда тьма рассеялась, девушка лежала на полу, бледная, неподвижная, а на её губах застыла капля инея.

С тех пор СевеРин не могла забыть этот иней. Он преследовал её в снах, оседал на ресницах, когда она закрывала глаза. Царь, безутешный и разъярённый, проклял её имя, и проклятие легло на плечи СевеРин тяжелее любого доспеха. Но хуже проклятия было то, что она не могла оправдаться, ведь правда звучала как ложь, она не хотела, чтобы Лианна умерла.
‌‍
Теперь расплата пришла. Не в виде меча или петли, а в виде задания, что царь бросил ей, словно кость голодному псу,  спуститься в Нижние Пещеры, туда, где спит Сердце Тени, артефакт, способный вернуть жизнь… или уничтожить мир.

Тут кубы
Порядок

— Вот это мы удачненько зашли. — удивляясь увиденному сквозь смех скажет проклятая. Благодаря Эмильену она стала свидетельницей как именно работает свиток с волшебным содержимым, — Умбрадис с ним с этим заклинанием. Мне нужна только карта нашего города. — и тут же хладные ручонки вампирши полезли во всемистимку, где нащупав кошель с деньгами та достала необходимую сумму, протянула 500 скамм в сторону мастера, — На. За хорошую работу. Что до времени... Хотелось бы быстрее. Ну уж тут как дела пойдут. Главное чтобы копия была достоверной на столько, на сколько это возможно.

Пока мастер своего дела работал, хладная наконец-то утолила свой голод, употребив сразу три мешка с кровью. И через примерно час вся её внешность была приведена в полный порядок. Рога по воле хозяйки покинули брюнетистую макушку, а кровавый цвет её глаз сменился на привычный цвет тьмы.

Ближе к вечеру, как и обещал Эмильен, всё было готово. — Ну-с друг мой костлявый... — Дон легонечко похлопала скелета по его костяному плечу, — ... благодарю за работу. — всё было уплачено. Работа сделана. Пора было возвращаться к заказчику. Забрав свой свиток, Садонис и Дэймон покинули Эмильена.

Вновь стоя перед Ольдером, при этом положив раскрытую карту на его столе. — Вот. Карта Блэквуда. — с каменным лицом проговорила Рин. Теперь главное чтобы заказчик принял то, что ему подсунула жительница Блэквуда.‌‍

Тут кубы
Ум
Изгой

В ту эпоху, когда города ещё не научились прятать свои тайны за высокими стенами, а небо казалось ближе, СевеРин знала одного человека, которого все считали безумцем, а она,  самым ясным умом из всех, кого встречала. Его звали Элимар. Он был изгоем не потому, что совершил преступление, а потому, что слишком много видел.

Рин познакомилась с ним в год, когда над городом пронеслась комета, и люди ждали конца света. Она пришла к башне не за пророчеством, а из любопытства, ей было скучно от того, как легко толпа пугается собственных теней. Элимар встретил её у двери, не удивившись ни её бледности, ни тому, как тихо она двигалась.

С тех пор Сева приходила к нему, когда ей становилось невыносимо от человеческой суеты. Элимар не задавал лишних вопросов. Он мог часами молча чертить линии на пыльном полу, а потом вдруг сказать.

— Смотри: если тень от шпиля ложится вот сюда, значит, солнце обманывает нас на три минуты. А если солнце обманывает, значит, и календарь врёт. А если календарь врёт, то и сроки клятв можно оспорить.

Для Рин, привыкшей к векам, где время текло иначе, чем для смертных, это было почти поэзией.
Однажды город решил избавиться от Элимара. Совет старейшин объявил, что его записи — ересь, а его наблюдения — колдовство. Толпа собралась у башни, горя факелами и гневом. СевеРин пришла туда не чтобы сражаться, а чтобы понять, неужели люди так боятся того, что можно объяснить?

Элимар стоял на верхней площадке, окружённый своими тетрадями. Он не кричал, не умолял. Он просто поднял руку и сказал.

— Посмотрите на небо. Сейчас тень от башни должна лечь на камень с трещиной в форме змеи. Но она ложится на три шага левее. Это значит, что ось мира сдвинулась. Не на много, но сдвинулась. И если она сдвинулась, значит, ваши законы и ваши клятвы уже не стоят на том же месте, где вы их положили. Вы боитесь не меня. Вы боитесь, что мир изменился, а вы не заметили.

Толпа замерла, пытаясь понять. Кто-то начал шептать, что это уловка. Кто-то что он прав. Но Садонис видела, как дрожат руки у старейшин, они боялись не истины, а того, что истина сделает их ненужными.‌‍

Тут кубы
Древний
Хаос

Во времена, когда города ещё не знали фонарей, а леса шептали на забытых языках, жила СевеРин Садонис, древняя вампирша, чьё имя произносили шёпотом и с дрожью. Её сила была сродни буре, стремительная, безжалостная, сметающая всё на своём пути. Веками она несла хаос, словно сама тьма обрела форму и голос.

Она не искала власти ради тронов и корон, ей была нужна свобода, дикая и необузданная. Она бродила по землям, где люди жили в страхе перед тенями, и сама становилась их худшим кошмаром. Один её взгляд мог заставить воина бросить меч, один шаг, заставить ночь сгуститься над деревней. Она питалась не только кровью, но и страхом, и чем сильнее был ужас, тем слаще казался ей этот горький нектар.

Но однажды, в глухой горной долине, СевеРин столкнулась не с трепетом и покорностью, а с вызовом. Старик, почти слепой от старости, не упал на колени, не закрыл лицо руками. Он просто стоял у порога своей хижины и смотрел на неё спокойно, будто видел не чудовище, а усталую странницу.

— Ты думаешь, что сила — это когда все боятся? — тихо произнёс он. — Но истинная сила, когда ты можешь не причинять боли.

Слова эти прозвучали тише ветра, но ударили сильнее грома. Древняя замерла. Никто прежде не говорил с ней так, без ненависти, без мольбы, без попытки купить себе жизнь. В его голосе не было ни капли страха, лишь тихая печаль о том, во что она превратилась.

Она не убила его. Впервые за столетия она ушла, оставив старика в его хижине, и эта пустота внутри оказалась тяжелее любого голода. С того дня что-то в ней начало меняться. Голод по страху утихал, уступая место другому голоду, по пониманию, по свету, который она так долго отталкивала.

Годы шли, и проклятая всё чаще останавливалась не для того, чтобы сеять ужас, а чтобы защитить тех, кто не мог защитить себя. Она стала тенью, что встаёт между бедой и беззащитным. Она спасала путников от разбойников, выводила детей из горящих деревень, сражалась с тварями, что выползали из древних руин. И каждый раз, когда её когти разрывали врага, она вспоминала слова старика.

«Истинная сила — в том, чтобы не причинять боли».

Люди начали шептать о ней уже по-другому. Не как о проклятии, а как о защитнице. Кто-то называл её ангелом в обличье тьмы, кто-то, стражем, которого никто не просил, но все были рады видеть.

Однажды в город, который она оберегала, пришла новая угроза, древний культ, призывавший силу из глубин земли. Их ритуалы разрывали ткань мира, и тьма, которую СевеРин когда-то считала своей сестрой, теперь смотрела на неё с презрением.

— Ты предала свою природу. — шептали тени. Но она лишь крепче сжимала клинки и шла вперёд.

Битва была жестокой. Земля стонала, небо рвалось на части, а Рин сражалась не ради славы и не ради страха, ради тех, кто доверял ей, даже не зная её настоящего имени. Когда последний жрец пал, а врата в бездну захлопнулись, она стояла среди руин, покрытая пеплом и кровью, и впервые за долгие века почувствовала, что её руки не тяжелеют от тяжести содеянного зла.

С тех пор СевеРин Садонис стала легендой иного рода. Не чудовищем, что приходит в ночи, а той, кто отгоняет чудовищ. Она всё ещё была древней, всё ещё сильной, всё ещё немного пугающей, но теперь её сила служила не хаосу, а порядку, не разрушению, а защите.

И если кто-то спросит, как тьма может стать светом, жители тех земель лишь улыбнутся и скажут.
‌‍
— Спросите у СевеРин. Она знает.